— Спасибо. Я собираюсь заняться торговлей ковров. Мне не нужна ничья милость.

Незнакомец ушел, а глаза Анбари опять погрустнели. Снова вернулись мысли о неуплаченной квартирной плате, хозяине квартиры, который принимает его за левантийского мошенника, о двоюродном брате Кязиме, который бежал в Афганистан и обещал прислать денег, о другом племяннике, Мустафе, который перешел на сторону врага и не отвечал на письма, и о своей блондинке Азиадэ, которая болеет, потому что разгуливает по осеннему Берлину в тонком плаще.

Ахмед паша закурил, а Смарагд, получив деньги с очередного клиента, присел за его стол.

— Все очень плохо, превосходительство, холодно и бедно, — сказал он на своем, едва понятном диалекте. — В Бухаре опять война, я снова министр.

Он засмеялся, но глаза его оставались при этом грустными.

В углу сидел перс и, приложив руку к левому уху, тихо и протяжно пел старый баяты.

Индус за стойкой горячо спорил с проповедником из Ахмедии об истинной сущности Аллаха. Ахмед паша, склонив голову, подумал, что он действительно мог бы служить консультантом в магазине ковров и давать советы несведущим европейским коллекционерам. Он вздохнул, привычно ощутив легкую боль слева. Он любил эту боль как последнее напоминание о ране, полученной десятки лет назад в арабских сражениях.

Черкес за соседним столом что-то мурлыкал себе под нос и отсутствующе улыбался.

— Я собираюсь стать пианистом в ресторане «Ориент», Ваше превосходительство, — сказал он полувопросительно.

Достойные занятия его предков: разбой и войны, были теперь ему недоступны. Когда-то воинственные отряды черкесов пришли ко двору Османов, и он тоже был рожден править и отдавать приказы. Но теперь прошлое было занесено стеной песчаного вихря, а реальностью стали мостовые Берлина. Черкес был способен только на две вещи: приказывать и музицировать, но приказывать, судя по всему, вышло из моды.