— Я заболела, — сказала Азиадэ и села на стул.

Ахмед паша поднял голову. Его маленькие, черные глаза испуганно взглянули на дочь. Азиадэ зевнула и зябко поежилась. Пока Ахмед паша поспешно стелил ей постель, Азиадэ быстро разделась, а потом, сидя на краю кровати, сбивчиво, дрожа в ознобе, стала рассказывать о якутском окончании «а» и о постороннем мужчине, который заглядывал ей в горло.

Глаза Ахмеда паши переполнились ужасом.

— Ты ходила к врачу одна?

— Да, отец.

— И тебе пришлось раздеться?

— Нет, отец, честное слово, нет, — равнодушным голосом ответила она.

Азиадэ легла и закрыла глаза. Руки и ноги ее, казалось, были налиты свинцом. Она слышала шаркающие шаги Ахмеда паши, звон серебряных монет.

— Чай с лимоном, — прошептал он кому-то за дверью.

Ресницы Азиадэ дрожали. Из-под полуприкрытых век она смотрела на пожелтевшие фото, на которых ее отец был изображен в шитом золотом парадном мундире, феске и лайковых перчатках, с саблей на боку. Азиадэ глубоко вздохнула и внезапно услышала запах пыли с моста Галата, и аромат фиников, которые когда-то сушились в угловой нише ее комнаты.

Послышалось тихое бормотание. Ахмед паша стоял на коленях на пыльном ковре и, касаясь лбом пола, шепотом молился, и под этот шепот давно знакомых слов Азиадэ виделись большой, круглый шар солнца и древняя крепостная стена Константина у ворот Стамбула. Янычар Хасан взбирался по стене и водружал флаг османского дома на старой крепости. Азиадэ прикусила губу. У римских ворот сражался Михаил Палеолог, а Фатих Мухаммед несся по трупам в Айя-Софью и обнимал обагренными кровью руками ее византийские колонны.

Азиадэ поднесла руку ко рту. Дыхание было горячим и влажным.

— Бокса! — вдруг громко воскликнула она.

— Что с тобой, Азиадэ? — Ахмед паша стоял, склонившись над ее кроватью.